Он произносит её имя так, словно она бог — нет, его Бог — и он поклоняется ей. Он складывает руки в молитвенном жесте, и шёпот срывается с его губ, словно он ищет у неё дозволения покаяться, просто чтобы быть к ней ближе. Он знает, что его преданность не изменит судьбу, но он всё равно любит её. Она — спасение, она — гибель. — Я хочу, чтобы Джинкс вернулась, — тихо говорит он, и впервые за долгое время произносит её имя вслух. Экко скорбит о том, что могло бы быть, и он не одинок в этом.lg...

— Я что-нибудь упоминал о твоей стрижке? Джинкс закатывает глаза. — Нет, и, знаешь, такая радикальная смена стиля предполагает, что кто-то заметит. Но никто не заметил. — Я заметил. — И? — Это мило. Мне нравится. Она замирает. — …что, серьёзно? — А похоже что я вру? Или: Экко и Джинкс, снова и снова.lg...

— Здесь нет ничего стоящего спасения, Экко, — говорит она после нескольких долгих минут молчания. Её голос апатичный и хриплый, будто Джинкс не разговаривала много лет. Она равнодушно растягивает каждое слово, потому что теперь ей не за что было цепляться в этой жизни. — Больше ничего. — Всегда есть что-то, — говорит Экко, и в голосе его сквозит тихая нежность и ворох затаённых желаний.lg...